рефераты бесплатно
Рефераты бесплатно, курсовые, дипломы, научные работы, курсовые работы, реферат, доклады, рефераты, рефераты скачать, рефераты на тему, сочинения,рефераты литература, рефераты биология, рефераты медицина, рефераты право, большая бибилиотека рефератов, реферат бесплатно, рефераты авиация, рефераты психология, рефераты математика, рефераты кулинария, рефераты логистика, рефераты анатомия, рефераты маркетинг, рефераты релиния, рефераты социология, рефераты менеджемент и многое другое.
ENG
РУС
 
рефераты бесплатно
ВХОДрефераты бесплатно             Регистрация

Доклад: Линия «Зла» в произведениях русской литературы 90-х годов ХХ века  

Доклад: Линия «Зла» в произведениях русской литературы 90-х годов ХХ века

Линия «Зла» в произведениях русской литературы

90-х годов ХХ века .

( на основе критических статей , опубликованных в литературных журналах )

         В настоящей работе мне бы хотелось затронуть одну из самый ярких черт , на мой взгляд , русской литературы конца ХХ века , я бы назвала ее «линией зла» или жестокости . Написание этой работы было вдохновлено статьей Алексея Варламова «Убийство» («Дружба Народов» 2000 , №11 ) и рядом критических статей из журналов «Знамя» , «Вопросы литературы» и «Новый мир» .

         Российская действительность последнего десятилетия такова , что невозможно хотя бы раз не упомянуть о пролитии крови , о посягательствах на жизнь людей . В данной работе рассматривается вопрос о том , как отразилась «жестокая» российская действительность на творчество современных писателей ? Оправдывается или осуждается ими убийство ? Как они решают проблемы жизни и смерти ? И наконец , какие открытия были сделаны современными писателями ? Посмотрим на некоторые произведения последнего десятилетия ХХ века .

 «Великая русская литература , чистая русская литература» можно услышать от иностранцев , читавших Толстого и Достоевского . А знают ли они какой путь прошла русская литература из XIX в XXI век ? Задумывались ли они в каких условиях приходится писать нынешним авторам ? К сожалению , а может быть это так и должно было быть , период «чистой» русской литературы оборвался Революцией 1917 года и последовавшим за ней «красным террором» . Началась новая история , новая литература . В последних строках своей гениальной поэмы «Двенадцать» Александр Блок написал :

Впереди – с кровавым флагом

И за вьюгой невидим ,

И от пули невредим ,

Нежной поступью надвьюжной ,

Снежной россыпью жемчужной ,

В белом венчике из роз –

Впереди – Исус Христос .

         Блок видел будущее советской России , видел под каким знаменем она будет шагать , отказавшись от Святого . В послереволюционной литературе можно увидеть два больших лагеря : в первом - авторы , осуждающие насилие , как средство восстановления нового режима ( например , Иван Бунин ) , во втором – те , кто провозглашает террор , как единственно правильный путь к светлому будущему ( Исаак Бабель «Красная гвардия» ) . «У России и нет иного пути цивилизованного развития , как искоренение варварства варварскими средствами . «Красный угол истории» оправдывал любые средства на пути к историческому прогрессу , любые жестокости , любой произвол : гибель той или иной личности , того или иного числа людей – все это мелочи в контексте исторического целого и преследуемых целей !» 4)  

         В особый лагерь следует отнести Николая Островского и Алексея Толстого . Кажется , что Толстой в романе «Петр Первый» оправдывает своих коронованных героев , поет осанну русскому самодержавию , его созидательному потенциалу , чем писатель эстетизирует Зло в русской истории как конечное проявление исторического Добра и поклоняется страданию русского народа как предпосылке его грядущего , не осознанного им самим величия . Николай Островский в романе «Как закалялась сталь» обосновал «новое православие» , если угодно , по-другому коммунистическую идейность . С помощью этих изысков и новаций писатели , по мере своего таланта и творческих сил , возвышались над советской эпохой или убегали от нее . И часто получалось , что , убегая от своего времени – в будущее или прошлое , - они как раз и возвышались над своей эпохой , обретая более или менее долгую жизнь в искусстве , если уж не бессмертие . Но феномен Островского и Толстого в том , что их идеи соответственно коммунистического православия и советского самодержавия , сильно смахивают на те , революционные , «уваровские» ... 4)

            В русской литературе 1-й половины XX века убийство освящалось революционной необходимостью , объяснялось классовой борьбой . Литература оправдывала человека , совершавшего убийства , потому что он плыл в «железном потоке» , плыл к единой для всего народа светлой цели . Но чем же можно объяснить такое обилие «жестоких» произведений в русской литературе конца XX века ? 

         После затишья в литературе 60-70-х гг. в произведениях 80-х годов , сначала скромно , начинают появляться персонажи , проливающие кровь , а в 90-х гг. почти в каждом произведении речь идет о жестокостях и смерти . Эпоха «исторических сдвигов» окончилась , построено то общество , которое было когда-то так желанно . Жизнь вошла в свое обычное русло , и теперь преступников нельзя оправдать ходом истории . Следует смотреть в их души , умы .

Преступники Достоевского , Лескова еще ходят под Богом , преступники конца XX века остались без Него . 2) Тема убийства

для нас не нова. Первое, что приходит на ум, — «Преступление и наказание» Федора Достоевского , затем рассказ Ивана Бунина «Петлистые уши» , где главный его герой , необыкновенно высо -кий «ужасный господин», патологический убийца по фамилии

Соколович , рассуждает следующим образом :

   «Страсть к убийству и вообще ко всякой жестокости си-дит, как известно, в каждом. А есть и такие, что испытывают со-вершенно непобедимую жажду убийства, — по причинам весьма

разнообразным, например в силу атавизма или тайно накопив –

шейся ненависти к человеку, — убивают, ничуть не горячась , а

убив , не только не мучаются , как принято это говорить , а , на-против , приходят в норму, чувствуют облегчение, — пусть даже их гнев, ненависть, тайная жажда крови вылились в форму мерз-кую и жалкую. И вообще пора бросить эту сказку о муках, о совес-ти, об ужасах, будто бы преследующих убийц . Довольно людям лгать, будто они так уж содрогаются от крови. Довольно сочинять романы о преступлениях с наказаниями, пора написать о преступ-лении безо всякого наказания» .

   Это было написано в 1916 году, то есть как раз накануне страшного периода братоубийственных войн, и представляло со -бой очевидную полемику с «бульварными романами» Достоевско –го . Но именно этими двумя полюсами при всей разновеликости образов Раскольникова и Соколовича и обозначается названная те- ма в новой русской литературе . Достоевским была задана мило-сердная традиция — Бунин устами и поступком своего персонажа против нее восстал . Третья линия, даже не срединная, а стоящая особняком, принадлежит Лескову. Его наделенный неизбывными жизненными силами Иван Северьяныч Флягин совершает убийст-во безвестного монашка бездумно, а если пристальнее вглядеться в авторский замысел, то по Божьему попущению. Убийство было необходимо , чтобы с героем случилось то, что с ним случилось, послужило своеобразной з а в я з к о й его жизненных странст- вий и, в конечном итоге, — спасению души, но никак не финалом. Точно так же убийство старухи-процентщицы служит завязкой и у Достоевского, и хотя странствия героев двух писателей оказы- ваются очень разными , оба они ходят под Богом и к Богу прихо-дят 2) .

  Главный герой романа Вл. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени», одного из больших романов , которым завершался XX век , утверждает: «если есть бессмертие, все позво-лено» . XIX век завершался романом «Братья Карамазовы» ( «Воскре-сение» все же больше принадлежит уже к следующему столетию), грозным предупреждением нараставшему разгулу богоборческой

эйфории : «Если Бога нет , то все позволено» . Здесь, конечно, не случайная перекличка : в контрапункте этих высказываний вся суть изменившихся за сто с лишним лет основ миропонимания 7) .

 Петрович не материалист, он признает существование Бо-га. Но Бог для него где-то там, за закрытыми Небесами, непонят-ная, загадочная и страшная сила (в буквальном смысле — то есть обладающая возможностью наказать ) — так всегда бывает , если отсутствует единственно возможная двусторонняя связь — любовь. Наказание подразумевается лишь внешнее, ибо с совестью герой нашего времени научился управляться уже давно — с помощью

ума. Логику Бога понять невозможно: Он может наказать за убий-ство, а может и не наказать... Связи человека с Богом и другими людьми нет: жажда покаяния — лишь признак слабости 7) .

           

         Первым после затишья 60-70-х годов оказался Виктор Ас –тафьев , опубликовавший в 1987 году едва ли не лучший из своих рассказов — пронзительную, горестную «Людочку». Там не бы-ло еще выстрела, не было, как сказал бы маканинский Петрович, удара, но убийство состоялось. Вернее, не убийство, но праведная расправа , святая месть сильного и волевого человека подонку за поруганную человеческую жизнь . Болевой шок , обрушенный в этом рассказе на читателя, был столь велик, что невольно забы -валась одна вещь : в противовес русской традиции всегда и во

всем входить в обстоятельства каждой человеческой жизни , да-же самой мерзкой (например, Ставрогина, особенно если считать ставрогинский грех в романе «Бесы» бывшим, Федьки-каторжника или того же бунинского Соколовича) , Астафьев в образе «пороч - ного, с раннего детства задроченного» насильника Стрекача вывел нелюдя, который в буквальном смысле не имеет права на сущес-твование. А точнее, даже не создал, не придумал, не обобщил, но увидел и обозначил хорошо узнаваемый тип, достойный именно той страшной смерти в кипящей адской воде , которая и была ему автором уготована .

         Выстрел появился позднее — у Леонида Бородина в «Бо - жеполье» . Он прозвучал даже не как месть оскорбленной женщи-ны за ею обманутого, но не ею преданного мужа, а как своеобраз- ное покаяние перед ним . Важно то, что в обоих случаях писатели не то чтобы морально оправдывают убийство (вопрос об оправда-нии ими не ставится) , а то , что для их персонажей это единст- венное возможное действие , неподсудный поступок настоящих людей . Астафьев и Бородин ставят выстрелом или справедли - вой расправой т о ч к у в своих произведениях, вынося все мета-физические вопросы за скобки , утверждая таким образом победу добра над злом , справедливости над несправедливостью и даже не проверяя свою идею на прочность, ибо она для них аксиома, доказывать которую нет нужды 2) .

        Достоевский сквозь дым и разрывы адских машин первых террористов прошлого века, но все же еще издалека, видел впере-ди России пропасть , загадывал, что будет в мире, где нет Бога и все дозволено , Лесков противопоставлял революционному ниги –

лизму своих праведников , Бунин приблизился к провалу вплотную и оставил «Окаянные дни»; «Петлистые уши» были прологом и предчувствием . Герои Астафьева и Бородина в бездне и в этом

мире живут . Они обитают в бесчеловечном измерении — иную , человеческую , реальность утратив или вовсе ее не зная 2) .

         Особенно это ощущение бездны, антимира чувствуется в астафьевском романе «Прокляты и убиты» , где количество смер -тей повергает автора в отчаяние и ужас, из которого он не видит выхода и лишь некоторое утешение находит в сцене справедли - вой казни . И хотя ни у Бородина , ни у Астафьева убийство не является главным событием и проистекает оно скорее от отчаян- ной решимости , а герои их , в сущности, никакие не убийцы, за всем этим, повторюсь, стоит нечто новое, появляющееся на наших глазах , чего в литературе прошлого века не было и не могло

быть . Причем речь идет о писателях, которых я отношу к наибо-лее значительным и неслучайным сегодняшним прозаикам — че-рез которых говорит сама наша жизнь. Так что же это — измена милосердным заповедям русской литературы , усталость , безыс- ходность , отчаяние , отсутствие иного выхода или же подлинная литература в совершенно новых обстоятельствах ? 2)

  Подобный сдвиг доказывает не косвенно, но прямо, что мы действительно уже давно находимся в состоянии войны . Не-ясно только, гражданской или какой-то еще, потому что гражда- нами героев нынешней русской литературы , равно как и жите- лей страны , назвать трудно . Они живут в обезбоженном мире , где нет ни закона, ни милосердия, ни пригляда свыше и вся на- дежда на справедливость , на защиту человеческого достоинства ложится на человеческие плечи . Если зло не накажу я , его не

накажет никто . И в этом смысле мы стали еще дальше от хрис-тианства, чем были в советские времена. «Матренин двор» Солже-ницына и распутинский «Последний срок», «Привычное дело» Бе-лова и «Последний поклон» Астафьева , «Калина красная» Шукши-на и «Обелиск» Василя Быкова, «Друг мой Момич» К. Воробьева и «Хранитель древностей» Ю. Домбровского , произведения Е. Носо- ва , В. Курочкина , Ф. Абрамова , И. Акулова — все эти лучшие

книги мирного, «странного», как называл его Леонид Бородин, вре-мени ( и список этих книг, конечно же , может быть продолжен ) были пронизаны христианским светом, который не могла заглуш-ить никакая цензура . Сегодня этот свет почти померк ... 2)

  Ощущение богооставленности 1) (максимум религиозности, — и это очень честно! — на которую способен персонаж «Людочки», — содрать с насильника Стрекача крест и сказать : «Это не тро –

гай !» , и не случайно эпиграфом к другой своей повести, «Весе-лому солдату», выбирает Астафьев слова Гоголя : «Боже правый! Пусто и страшно становится в Твоем миру»), горькое, бесприютное и искреннее чувство, которое дано ощутить лишь тем , кто Бога ведал, потерял и алчет, и составляет нашу русскую беду и содер-жание лучшей части нашей сегодняшней литературы .

          Все отчетливее проступают в нашей словесности жесто- кость и мстительность. Рискну предположить, что именно с этим трагическим мироощущением, с сиротливостью и бездомностью со-временного человека и связано напрямую убийство как централь-ная тема русской литературы нового рубежа столетий 2) .

 Все вышесказанное вовсе не означает, что нынешняя про-за стала безнравственнее или хуже , чем два десятка лет назад , что сделались злодеями или аморальными людьми писатели, их герои и читатели, — нет, мы все те же, хоть и денежный вопрос нас порядком подпортил, но многие подошли к какому-то пределу, бездумно исчерпали прежние запасы духовности, оставленные нам нашими предками, и, по-видимому, иначе как через тьму и отчая-ние , через страдание не сможем подлинную духовность снова об-рести . Эта страница неизбежна и должна быть прожита, сегодня она пишется, и вопрос лишь в том: не грозит ли русской литера-туре себя потерять на ее пути за героями , идущими по такому

хрупкому и коварному весеннему льду над стылой водой 3) .

         Именно по такому пути идет Владимир Маканин , писа -тель, очень к рефлексии и утонченному психологизму склонный. В романе «Андеграунд , или Герой нашего времени» он пишет

убийцу изнутри , детально прорабатывает его психологический портрет , его душевное состояние, мотивы, ощущения . Мир героя очень зыбок, вообще зыбкость, непрочность — вот черты маканин-ской прозы, и только в этих условиях его персонаж чувствует се-бя хорошо. Петрович при всей своей внешней неустроенности и никчемности, не оставивший после себя ничего, кроме двух мерт-вых тел , — ни рукописи , ни детей , ни имущества ,— по-своему счастлив. Убийство маканинский герой совершает с целью ут-верждения собственного достоинства. то, что герой Маканина по-винен в двух смертях , не совершив которые (пусть даже и мыс - ленно) не смог бы утвердить себя как личность, — тоже примета времени 2) .

         И все же своеобразный «пацифизм» , определенная нере- шительность и неуверенность обыкновенного человека в своем

праве на убийство и месть , если только не случилось с ним со- бытия чрезвычайного, а даже если и случилось, сожаление и пе- чаль гаснут и растворяются в произведениях более «решительно» настроенных прозаиков, своего рода новых радикалов .

  Все последние романы Анатолия Афанасьева, написанные на стыке жанров патриотического боевика и политического памф-лета ( сознательно несущие на себе определенные признаки ком- мерческой литературы и все же очевидно выходящие за ее рам- ки ) , тянут за собой целый шлейф праведных и неправедных

убийств . В своеобразном бестселлере «Зона номер три» создается целый кошмарный мир, в котором убийство становится нормой, развлечением для богатых подонков, новых хозяев жизни, и , что-бы этот мир одолеть, надобно тоже без устали убивать, и только человек, способный в ответ убивать, может быть сегодня героем. В этом же ряду стоят роман Юрия Козлова «Колодец пророков» ,

его же повесть «Геополитический романс» и повесть А.Бородыни «Цепной щенок» .

   Идея злосчастной зоны , возникающей на теле России , очевидно витает в пропитанном жутью воздухе и не разбирает ,

где право , где лево .

   Чингиз Айтматов в романе «Тавро Кассандры» фактичес-ки допускает или даже освящает убийство младенцев во чреве

матери , если из них могут вырасти потенциальные злодеи . В

его произведении, хотел автор того или нет, космический монах Филофей претендует на то, чтобы стать своеобразным праведным Иродом — идея изначально столь же порочная , сколь и нелепая , но ведь не от хорошей жизни пришла она писателю в голову 2) .

    Можно привести еще множество примеров, и все они так или иначе говорят об одном . Концентрация зла в современной

литературе превысила все мыслимые пороги , зашкаливает за

крайнюю черту и становится объектом для пародий и экспери - ментов, убийство сделалось такой же неотъемлемой частью ро-манного сюжета, какой в литературе прежних лет была история любви .

    Подлость нашего «свободного» времени в том и прояви-лась , что оно оказалось безОбразным и безобрАзным , но зато

слишком зрелищным и телевизионным, и литература начала вы- нужденно к этому приспосабливаться. В отличие от прежних лет в лучших своих проявлениях привыкшее не только противостоять насилию , но и быть в разладе с действительностью, противоре- чить газетам и телевидению, различать добро и зло и уберегать человеческую душу, сегодня практически не доходящее до общес-тва слово писателя оказалось в положении весьма странном. Оно не только нарушает многие традиционные запреты, говорит о том, о чем говорить прежде не было принято, но все больше и больше всеобщему безумию уподобляется, гоняясь за читателем и превра-щая его в заложника занимательности, притупляя болевой порог и , если так можно выразиться, «беллетризируя», а еще точнее, «телевизируя» и приручая убийство . Вот здесь-то, в этой точке со- отношения д е й с т в и т е л ь н о й или в и р т у а л ь - 

н о й картины бытия, и происходит водораздел между истиной и ложью, на этом поле и случается измена традиции слова, а зна-чит, правде 2) .

    Бытие литературы не подсудно никаким законам и аб -страктным рассуждениям, и если эти романы, повести и рассказы были написаны, значит, они должны были быть написаны . Ви- нить писателя в том, что он пишет так, а не иначе , бессмыслен-но , и не об этом речь , да и потом разве возможно рождение без смерти, а жизнь без убийства, куда и зачем прятаться, чему брез-гливо противиться, когда пролитая кровь обступает все больше и больше и наше сознание, и наше бытие ? 2)

          Русские мыслители минувших веков, предвидя надвига-ющийся кризис религиозного сознания, пытались предсказать, как будут жить люди , утратившие Бога . Вынужденные компенсиро-вать потерю питающей жизнь божественной любви, люди снача-ла начнут сильнее любить друг друга (но только ближних, даль-ние, за пределами «освещенного круга», вообще перестают воспри-ниматься как реальные, способные испытывать боль живые су - щества ) . Но эта любовь станет не дарующей , а забирающей

(для себя) , в большой степени пожирающей, восполняющей соб- ственную энергию — и главным образом направленной не на ду-шу , а на плоть ближнего . ( В романе Маканина это проявляется наглядно : при описании многочисленных «любовей» Петровича ) . Следование небесным идеалам и образцам в выстраивании своей жизни заменяется ориентацией на “галерею” политических, воен-ных, литературных, артистических, спортивных и т.п. культовых фигур . Вера в сверхъестественные силы и в чудеса сохраняется, но понять их действие становится невозможно; в то же время хо-чется разгадать их «механизм» и овладеть ими (для утверждения своей власти) . И, наконец, люди перестают понимать друг друга, ибо каждый начинает вкладывать в слова свою правду, и насту-пает непонимание , раздоры , а затем и война всех против всех . Все это , повторяю , происходит под закрывшимися Небесами , в

усиливающемся мраке , в подполье 7) .

 Такие писатели-«могикане» , как Ч.Айтматов , В.Быков , первые преодолевшие эстетику соцреализма , и заслужившие этим признание читателя , в своих последних произведениях говорят о Зле как о неискоренимом и непобедимом . Взгляд Чингиза Айтматова на человечество вполне безнадежен . В своем скудо –

умном упрямстве оно так далеко зашло стезею зла, что начинают бунтовать уже его физические гены, клеточная материя . Образы романа Ч. Айтматова «Тавро Кассандры» чрезвычайны и поражают воображение : космические невозвращенцы, бунт эмбрионов, икс - роды, зечки-инкубы, киты-самоубийцы - из всего этого выстроена оригинальная художественно-философская конструкция, призванная разбудить в читателе эсхатологическое видение действительнос-ти 6) .

 В последней повести В. Быкова «Стужа» пожилая белорусс-кая крестьянка и изощренный французский интеллектуал бьются над одним и тем же вопросом: следует ли бороться со злом в об-

стоятельствах , когда оно непобедимо ? Итог борьбы предрешен ; средств нападения нет; средств защиты тоже; о том, что произош-ло, никто никогда не узнает. Если учить по Быкову, то фашизм , нацизм, большевизм и множество иных скверн подобного рода из-вечно дремлют в межклеточных мембранах людской природы .

Когда эта иммунная мембрана истощается, человек, народ, челове-чество само призывает своими поводырями и праведниками Гитле-ра, Сталина, Пол Пота или какого-нибудь другого беса из ордена сатаны 6) .

     В конце 80-х—начале 90-х годов по ошеломленной и

весьма пестрой русской словесности от грандиозной леоновской «Пирамиды» до вездесущего Вик. Ерофеева через книги В. Макани-на, Л. Петрушевской, А. Кима, О. Ермакова, В. Шарова, В. Белова, Ф. Горенштейна , В. Распутина , П. Алешковского , А. Проханова , С. Залыгина , А. Слаповского — ну, казалось бы, что между этими авторами общего? — прокатилась волна апокалиптической, при-чем не в религиозном, а светски-катастрофическом понимании это-го слова , литературы .

   Писатели самых разных направлений, от реалистов до постмодернистов , представители разных политических взглядов , от ультрапатриотов до ультрадемократов, в метрополии и в эмиг-рации , авторы разных возрастов, маститые и совершенно никому не известные , избирали тему конца света в качестве основного

мотива для построения своих сюжетов. Не было б большой натяж-кой сказать, что в русской литературе 90-х годов труднее найти писателя, так или иначе не коснувшегося темы Апокалипсиса 2) .

    Ничего случайного в том не было. В основе «апокалип-тического всплеска» нынешнего fin de siecle лежал глубочайший

кризис позитивистской мысли, вызванный исчерпанностью всех прогрессистских и утопических теорий и идей, идущих от эпохи Просвещения и поставивших мир на порог аннигиляции . И если Россия в силу целого ряда объективных и субъективных причин

стала той страной , где общечеловеческий кризис достиг наи –

большей глубины ( и в этом мы опять оказались впереди плане-ты всей , а потому наш опыт бесценен ) , то русская литература стала тем органом , который наиболее болезненно на него отреа- гировал 2) .

         В году 2000-м исторический опыт уже не оставляет нам права гадать, какое символическое содержание может знаменовать собой фигура , шествующая в финале «Двенадцати» «с кровавым флагом» (именно кровавым — тайновидческая интуиция Блока не подвела) 5) .

Десять лет назад выброшенные из социализма в никуда , мы готовились всем скопом погибнуть и пропели себе отходную . Но остались жить и первым делом схватились поодиночке за ору-жие и стали убивать . Национальная идея , новая архитема русс- кой прозы, кажется, обозначилась со всей очевидностью — нанес-ти удар и найти ему соответствующее оправдание . У кого-то по-лучается тоньше, у кого-то грубее, кто-то искренен, а кто и ловит рыбу в мутной воде, писатель пугает, его малочисленному чита-телю страшно , и ни тот ни другой не ведают , есть ли и каков выход из этого замкнутого круга ? Впрочем, если следовать Данте, выход есть: Чистилище 2).

Надо надеятся , что русская литература переживет это жестокое время . Она будет исцелена вместе с исцеленной Россией . Нам следует расскаятся и за себя и за предков . Возвать к Богу , после чего выключить у наших детей телевизор и дать им вместо этого сборник удивительных по своей доброте рассказов Леонида Нечаева «Старший брат» . Есть еще в России любящие ее праведники , которые молятся за нее .

«Переживание богооставленности , - писал Бердяев , - не означает отрицание существования Бога , оно даже предполагает существование Бога . Это есть момент экзистенциальной диалектики богообщения , но момент мучительный . Богооставленность переживают не только отдельные люди , но и целые народы и все человечество и все творение . И это таинственное явление совсем не объяснимо греховностью , которая ведь составляет общий фон человеческой жизни . Переживающий богооставленность совсем может быть не хуже тех , которые богооставленности не переживают и не понимают» .

Варламов А., Убийство . // Дружба Народов , 2000. - №11 .

Екимов Б. «Возле стылой воды» .

Кондаков И., Наше советское «всё» . // Вопросы литературы , 2001 . - №4 .

 Лавров А., Финал «Двенадцати» - взгляд из 2000года . // Знамя , 2000. - №11 .

Сердюченко В., Могикане . // Новый мир , 1996 .- №3 .

Степанян К., Кризис слова на пороге свободы . // Знамя 1999. - №8 .


© 2010.